Гегель был последним философом-идеалистом, содействовавшим прогрессу в понимании природы.
Последним немецким материалистом до Маркса был Людвиг Фейербах (1804—1872). Для Гегеля « мышление и его мыслительный продукт, идея, являются здесь первичным, а природа — производным, существующим лишь благодаря тому, что идея снизошла до этого». Фейербах же, напротив, учил: «Природа существует независимо от какой бы то ни было философии. Она есть та основа, на которой выросли мы, люди, сами про-дукты природы Вне природы и человека нет ничего, и высшие существа, созданные нашей религиозной фантазией, это — лишь фантастические отражения нашей собственной сущности».
Таким образом, у Фейербаха место теологии занимает антропология, учение о человеке. Он хочет превратить людей «из кандидатов в поту-сторонний мир в студентов этого мира».
Фейербах рассматривал человеческую жизнь в основном с биологической, а не с общественно-исторической точки зрения. Ему была нужда преобразующая роль практики. Человек у Фейербаха — это внеисторическая абстракция. Тем самым наряду с идеализмом Гегеля Фейербах отбрасывал также и ого диалектический метод, содержащий идею развития. Поэтому именно в своей основной области — философия религии— Фейербах придерживался в отношении человека идеалистической концепции, по сравнению с которой молодой Гегель выдвигал гораздо более глубокие идеи.
Резюмируя недостатки материализма Фейербаха, как и любого мате-риализма домарксовского периода, В. И. Ленин писал: «Основным недо-статком «старого», в том числе и фейербаховского  материализма Маркс и Энгельс считали (]) то, что этот материализм был «преимущественно механическим», не учитывая новейшего развития химии и биологии (а в наши дни следовало бы еще добавить: электрической теории материи) [то же самое относится к теории неэлектромагнитных полой —  то, что старый материализм был неисторичен, недиалектичен, не проводил последовательно и всесторонне точки зрения развития то, что они «сущность человека» понимали абстрактно, а не как «совокупность» (определенных конкретно-исторически) «всех общественных отношений» и потому только «объясняли» мир, тогда когда дело идет об «изменении» его, т. е. не понимали значения «революционной практической деятельности».

Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770—1831) дал гениальное, хотя и «поставленное на голову» понимание действительности; он представил «весь природный, исторический и духовный мир в виде процесса, т. е. в беспрерывном движении. изменении, преобразовании и развитии, и сделал попытку раскрыть внутреннюю связь этого движения и развития  Для нас здесь безразлично, что Гегель не разрешил этой задачи. Его историческая заслуга состояла в том, что он поставил ее» Однако «Гегель был идеалист, т. е. для него мысли нашей головы были не отражениями, более или менее абстрактными, действительных вещей и процессов, а, наоборот, вещи и развитие их были для Гегеля лишь воплотившимися отражениями какой-то «идеи», существовавшей где-то еще до возникновения мира. Тем самым вес было поставлено на голову, и действительная связь мировых явлений была совершенно извращена  Гегелевская система как таковая была колоссальным недоноском, но зато и последним в своем роде». Система Гегеля была последней идеалистической системой философии, которая обобщила и старалась объяснить все богатство современной ей науки. Метод Гегеля, идеалистическая диалектика, был в одно и то же время гениальным и неверным в своей основе. Он нуждался в коренном изменении. То, что у Гегеля было диалектическим саморазвитием идей («поставленным на голову»), должно было представлять собой саморазвитие независимой от сознания материи, которая в свою очередь находит лишь отражение в идеях.
Марксистский диалектический метод, о котором говорится в следующей главе, не является, таким образом, тождественным ни стихийной материалистической диалектике древних, ни диалектике Гегеля. Марксистская диалектика взяла из диалектики Гегеля лишь ее «рациональное зерно», отбросил идеалистическую шелуху.

Наряду с этими открытиями, имевшими решающее значение для точного установления природных связей, необходимо упомянуть учение
о геологическом развитии. В этой области большие заслуги имеют в пер-вую очередь англичане Джемс Хаттон (1726—1797) и Чарлз Лайель
(1797—1875). О последнем Энгельс сказал: «Лишь Лайель внес здравый смысл в геологию, заменив внезапные, высланные капризом творца, революции постепенным действием медленного преобразования земли». «Недостаток лайелевского взгляда — по крайней мере в его первоначальной форме — заключался в том, что он считал действующие на земле силы постоянными,— постоянными как по качеству, так и по количеству  Земли но развивается в определенном направлении, она просто изменяется случайным, бессвязным образом».
Название работы Лайеля ясно выражает главный ее тезис: «Принципы геологии: попытка объяснить прошлые изменения земной поверхности на основе действующих в настоящее время сил».
Для изменения Земли потребовались чрезвычайно длительные периоды времени. Эти изменения, по мнению Лайеля, вызывались силами, действие которых было постоянным в течение этого времени. Теория Лайеля, однако, не исторична, поскольку, по его мнению, и мире но совершается ничего нового. Идет постоянный процесс выветривания каменных пород, которые отлагаются в морях.
Позднее, однако, когда биологическое эволюционное учение начало оказывать влияние на всех передовых людей — в первую очередь после появления «Происхождения видов» Дарвина (1859),— Лайелъ признал правильность естественноисторических взглядов и подчеркивал большой возраст человеческой семьи а. При этом Лайель указывал на аналогию между результатами геологических и археологических исследований.

Учение о превращении энергии является одной из трех теорий, упомянутых Энгельсом в качестве основы для изучения связей в природе. Это учение исследует количественные соотношения при превращении различных форм энергии друг в друга: механической, тепловой, химической, электрической, магнитной и т. д. Эта теория в своих конечных выводах дает наиболее общее философское понимание вечности и неуничтожимости материи. Ведь специфические виды движения материи представляют собой лишь различные формы энергии.
Энгельс подчеркивал значение трудов Роберта Майера в открытии теории «сохранения энергия». Однако почти за сто лет до этого (что не было, вероятно, известно Энгельсу) Михаил ВасильевиЛомоносов в письме к Леонарду Эйлеру от 5 июля 1748 года писал: «Но все встречающиеся в природе изменения происходят так, что если к чему-либо нечто прибавилось, то это отнимается у чего-то другого. Так, сколько материи прибавляется к какому-либо телу, столько же теряется у другого  Так как это всеобщий закон природы, то он распространяется и на правила движения: тело, которое своим толчком возбуждает другое к движению, столько же теряет от своего движения, сколько сообщает другому, им двинутому».
Эта общая формулировка Ломоносова, охватывающая как материю, так и движение, по своей широте превосходит формулировку великого французского химика Антуана Лавуазье (1743—1794), который следую-щим образом выразил закон сохранения вещества: «Ничто не творится, ни в действиях искусства, ни в действиях природы, и можно положить в виде принципа во всякой операции количество материи одинаково до и после операции» ". Формулировка Лавуазье, которая ограничивалась вопросом сохранения вещества, была сделана лишь через сорок один год поело того, как Ломоносов дал более широкую формулировку этого закона. Юлиус Роберт Майер (1814—1878), враиз Хейльбронна, выдвинул мысль о закономерном, количественно-определеннном превращении форм энергии со времен предпринятого им в 1840 году путешествия в ОстИндию. Он установил, что венозная кровь больных в тропиках была краснее, чем в Европе, и приписал это явление более высокому содержанию кислорода в крови. Повышенное содержание кислорода, полагал Майор, следует