Как примирить подобные противоречия, Августин разъясняет, между прочим, на примере обоих несовместимых вариантов сотворения мира. Он допустил, что «сотворение произошло дважды: в первый раз растения, животные, а также человек были созданы одновременно и потенциально, во второй — друг за другом и фактически». Задача истории философии может заключаться в том, чтобы объяснить, каким образом Августин полторы тысячи лет назад в своей твердой вере — и действительно ли в твердой? — пришел к такому истолкованию. Но в задачу философии не может входить защита этой веры.
Однако еще и поныне кое-кто держится за аргумент, что «ни естественнонаучным, ни археологическим путем нельзя доказать ничего, что действительно противоречит писанию». Тот, кто следует этому принципу, не присоединяется к поискам научной истины, а идет против ее требований.
Описанное благоговение перед авторитетами приводит к отрицанию любой теории естественного возникновения жизни как «ненаучной». В настоящее время анти-эволюционизм концентрирует свои усилия на этом первом этапе биологической эволюции, так как дальнейшее развитие возникшей жизни стало очевидным.
Попытку в этом направлении предпринимает  профессор биологии в философско-теологической высшей школе св. Георгия во Франкфуртена Майне Ф. Рюшкамп. Он заявляет: «Каждый вид организмов имеет удивительную способность создавать новое, подобное ему поколение. Но там, где нет родителей, там нет детей; где нет жизни, там не может возникнуть новая жизнь. Это — закон природы, основной закон биологии». Дальше говорится: «Только глупец может прийти к давно преодоленному суеверию, что первозданные организмы образовались сами по себе, а из них — растения, животные и люди».
Автор подсовывает современному материализму «теорию случайности» зарождения ЖИЗУИ. Вместо того чтобы поспорить с Опариным, которого он даже не упоминает, Рюшкамп занимается полемикой лишь со сторонниками механистических учений о самозарождении. Тоном, не терпящим возражений, он заявляет, «как безнадежна затея создать «жизнь» искусственным путем!»
В учении о наследственности Рюшкамп отдает дань неприкрытому преформизму. Он заявляет: «В каждой клетке вида «заключены» все части, относящиеся к наследственности вида, каждая на своем месте, но не в своем натуральном виде, а в еще совсем непонятной чудесной форме». Рюшкамп приходит к выводу: жизнь вне возникла путем самозарождения в результате случайности, а, следовательно, она сотворена». Подобно этому другой автор, католик, заявляет, что «переход неорганической материи в органическую никогда нельзя установить» и что нет «никакого принципа», говорящего о наличии «промежуточной области или перехода».
Для курьеза упомянем здесь еще о «неовиталистическом» варианте, который комбинирует механистическое воззрение на эволюцию с идеей о божественном чуде: «Когда в эволюционном процессе достигается определенная степень физической сложности — как только, например, некоторые саморазмножающиеся полимеры оказываются заключенными в полупроницаемую оболочку,— тогда бог создает и соответствующий духовный субъект и присоединяет его к физическому комплексу».
От легкомысленной апологетики и полемики против биологического эволюционизма идет дорога к подозрению и клевете на его творца Чарлза Дарвина. Полемические же сочинения Геккеля направлены в защиту дарвинизма. Автором нового пространного памфлета против Дарвина является Р. Е. Д. Кларк.
Кларк тоже противопоставляет вере в акт творения «случайное само зарождение» в качестве якобы единственно возникшей материалистической альтернативы. Ссылаясь на невероятность, он пытается представить, что вера в творца неизбежна. Кларк — преформист.
Покойного Дарвина Кларк преследует с ярой ненавистью: «Сомнительно, чтобы Дарвин прибавил действительно что-то новое, кроме массы наблюдений, на которых он основал свои утверждения». Уже «в своей юности Чарлз Дарвин был шалопаем». Закон естественного отбора «был, хотя этого долго никто не замечал, лишь общей фразой». Усердие автора становится понятным из следующей фразы: «Эволюционное учение оказалось отличной палкой, при помощи которой удалось отколотить теологов».

До недавних пор со стороны почти всех идеологов религии предпринималась попытка опровергнуть биологический эволюционизм. В настоящее время на передний план выдвигается стремление «примирить» друг с другом идеи об эволюции и о сотворении мира. Новое положение гласит: не вера в творение или эволюционная теория, а вера в творение и эволюционная теория. (Со времени состоявшегося в СШЛ 10 июля 1925 года Дейтонского «обезьяньего процесса», на котором учитель Дж, Т. Скопе был осужден за изложение биологической теории эволюции, кое-где изменились обстоятельства и «аргументация».)
Уверяют, что «учение о сотворении мира и данные естественной науки относятся к различным областям нашего сознания, не исключают друг друга, а существуют рядом и внутренне соподчинены». Правда, такое «соподчинение» сталкивается с трудностями даже в области самой религии. Ибо библейское предание о сотворении мира (начало первой книги Моисея) говорит, как известно, о двух различных и притом не совместимых друг с другом версиях творения. В первом изложении сотворение произошло за шесть дней, во втором — за один день. По одной версии библейской космогонии, сотворение мира было «мокрым», по другой — «сухим». Согласно первому изложению, сначала было создано растительное и животное царство, а потом уже человек. Согласно второму изложению, сотворение мира происходило в последовательности: мужчина, растения и животные, женщина.
Наука может признать только одну единственную действительность, а следовательно, в конечном счете только одно верное описание. Таким образом, не понятно, как можно считать верными два противоречивых изложения и верить обоим. Впрочем, теперь вряд ли найдется хоть один образованный человек, который готов был бы поверить, что сначала был создан «свет» и лишь после этого — Солнце, Луна и звезды, что звездный небосвод представляет собой твердый купол и что, наконец, женщина происходит из ребра мужчины. Однако как раз это говорится и подразумевается в книге бытия.
Что касается ряда организмов, то первое описание сотворения мира говорит на этот счет следующее: «И сказал бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так. И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его. И увидел бог, что это хорошо».

Борьбу с эволюционным учением его противники ведут и во время отступления. Так, некоторые авторы утверждают, что с положением о развитии живых организмов хотя и нужно согласиться, однако прогрессивность развития следует поставить под сомнение. Этот вывод делается на основании того, что все выживающие существа являются более или менее достаточно приспособленными к окружающей их жизненной среде. А, следовательно, они должны будто бы находиться на одинаковом уровне жизненного совершенства. Все якобы зависит от точки зрения, все лишь относительно. Суждение об уровне развития якобы более соответствует субъективной оценке, нежели объективной. «Переход от обезьяны к человеку мог бы показаться обезьяне переходом к худшему,— так Дж. Б. С. Холдейн выражает в полемике свой ход рассуждений.
Однако кто хочет достичь научного понимания прогресса в развитии, тот должен уметь улавливать признаки направления, в котором протекает действительный процесс биологической эволюции. Задача науки никогда не может состоять в отрицании того, что есть в действительности. Что поднялось на высшую ступень на пути от амёбы к человеку, в чем заключается совершенствование организмов?
К. Виттенбергер считает критерием совершенствования ту меру, в которой существо способно исследовать и использовать окружающий его мир, создавать внутренние условия совершенствования своей организации посредством внешних. Таким образом, животный организм достигает относительной независимости от внешней среды благодаря повышению скорости процессов в своем организме, а также усложнению комплекса его структур. Тем самым уровень эволюционного совершенствования определяется степенью развития биохимической и морфофизиологической организации. Виттенбергер справедливо подчеркивает значение физиологического аспекта эволюции.
Широко распространено представление, что «истории развития организмов с ростом дифференциации и централизации всегда оказывается связанным превосходство  в борьбе за существование, что находит свое проявление в увеличивающемся экологическом расцвете (размножение и распространение видов и т. д.) данных разветвлений живого мира во времени и пространстве». В. Франц под дифференциацией понимает различия, под централизацией же — подразделение различий, согласование частей и их единство. Последнее, например, явствует со всей очевидностью из работы централизированных нервных Систем. Более глубокое определение биологическому усовершенствованию дает Ниддем: « если мы поднимемся по эволюционной лестнице от видов вирусов и простейших до приматов, которые живут сообществами, то мы установим: 1. Увеличение числа членов и радиуса действия образований у организмов, а также комплексность их морфологических форм и геометрических отношений; 2. Возрастание эффективности в овладении функциями у организма как единого целого; 3. Усиление степени независимости организма от окружающей среды, что включает в себя усиление разнообразия и расширение сферы активности организма; 4. Повышение той степени эффективности, с какой отдельный организм достигает своей цели, выживания и продолжения себя в потомстве, включая и способность формировать окружающую среду».
Нидхем поясняет выводы из предложенного определения: «В известном смысле амёба, конечно, так же организована, как и человек: она выполняет все функции ассимиляции, обмена веществ, размножения и так далее; однако различие заключается и разнообразии условий, при которых она способна на это, и в характере ограничения типа жизни, которую она может вести. В известном смысле все виды растений и животных, которым удалось сохраниться в эволюционной сиене живых форм, добивались равного успеха. Однако это еще не является единственным критерием успеха. Просто выжить — это, конечно, обязательное условие; однако мы должны подумать и о том, при каком разнообразии изменившихся обстоятельств возможно это выживание, а также о том, что организм может получить от своего выживания».
Подчеркивание последней точки зрения составляет главный предмет стараний Дж. Гексли, чтобы получить ясную формулировку понятия об усовершенствовании: «Было много попыток определить биологический прогресс или увеличение степени организации. Наиболее удовлетворительное определение как будто гласит так: биологический прогресс состоит в биологических усовершенствованиях, которые позволяют или облегчают дальнейшее усовершенствование. Такие неограничивающие усовершенствования представляют собой особую и очень важную категорию эволюционного процесса  При этом дело идет о процессе, благодаря которому возникают «высшие» типы, процессе, который выражается в последовательности доминантных типов (см. ниже. — В. X.), процессе, благодаря которому постоянно повышался максимальный уровень совершенства или биологического успеха в ходе геологических эпох».
Правда, Гексли доводит свое определение до преувеличения. В конечном счете он признает прогрессивным лишь тот эволюционный ряд, который нашел свое завершение в человеке. Однако это подобно утверждению, что, например, лишь те геологические процессы горообразования могут считаться «настоящими», которые привели к появлению Эвереста.
К. М. Завадский дает сходную оценку прогрессивному направлению биологической эволюции, которое он называет «прогрессией».— Повышение степени целесообразности и единства организации развивающихся единиц (индивид, вид), возрастание шансов особи на выживание и эволюционной пластичности высшей нервной системы и усовершенствование форм отражения высшего мира являются решающими признаками столбовой дороги прогрессий. От нее следует отличать «ограниченные прогрессии».
Типы, наилучшим образом приспособленные к своей особой среде, еще не являются по этой причине самыми высокоразвитыми. Это видно на примере паразитов, совершивших нисходящее развитие, но превосходно приспособленных к своим хозяевам. Например, оседлые формы оболочниковых в каждом своем жизненном цикле от свободноподвижного состояния хордовых переходят к самоограничению простыми функциями питания, дыхания и размножения.
История развития живых существ характеризуется организмами, которые в определенную геологическую эпоху в определенной географической среде были соответственно высоко-организованы и благодаря этому стали преобладающими (доминантными). Они придавали каждой эпохе особый биологический облик. Доминантные формы образуют вершину соответствующего уровня развития. Они обнаруживают способность разделяться на многообразные новые формы и при этом часто оттесняют менее прогрессивные группы.
Например, среди животных в раннем палеозое были доминантными трилобиты. За ними последовали в отношении доминантности морские скорпионы, их сменили в свою очередь бесчелюстные позвоночные. Затем последовало бурное развитие рыб. Членистоногим и позвоночным удалось совершить переход к жизни на суше. В конечной фазе палеозоя доминантными, наконец, стали насекомые и земноводные. От первых произошла высокоразвитые формы насекомых, от вторых — рептилии. И те и другие доминировали в наземной жизни мезозоя, тогда как рыбы господствовали в воде. В кайнозойскую эру преобладающее распространение завоевали птицы и млекопитающие. Наконец, в последнюю геологическую эпоху человек достиг вершины эволюции как представитель высшего семейства млекопитающих. Благодаря новым общественным формам (уже не относящимся к области биологического развития) он во все возрастающей степени усиливает свое господство над всем, что доминировало до него.
Развитие доминантности удалось пластичным формам, которые были уже приспособлены к слишком узким пределам жизненной функции и распространения, хотя они, конечно, оказались хорошо приспособленными к своей особой окружающей среде,— ни один организм не мог бы жить в «универсальном» (всеобъемлюще приспособленном) состоянии, каждый организм в определенной мере специализирован. Пластичные формы вовсе не независимы от окружающего мира, они просто способны приспосабливаться к различной среде. То есть их пластичность сделала их способными производить большое количество новых и более высокоразвитых видов в относительно короткое время. Часто этот процесс образования новых видов носит прямо-таки вулканический характер. Таким путем возникают формы, которые быстрее плавают или бегают, чувствительнее воспринимают, лучше ориентируются и к старой среде своего существования присоединяют новое жизненное пространство. Некоторые формы приобрели способность лучше сохранять постоянный уровень температуры своего тела и неизменность состава своих соков. Благодаря этому они смогли лучше удержаться в самых разнообразных условиях окружающей среды. Таким образом, соответствующие доминантные типы характеризуются более высокой степенью овладения окружающим миром или большей независимостью по отношению к изменениям окружающей среды.

Заслуживает критики также и то положение Дарвина, что эволюция живых существ не знает скачков и протекает всегда постепенно. «Возможно, политическая и философская позиция Дарвина — позиция англичанина XIX века, выходца из обеспеченной средней буржуазии,— делала его предубежденным в пользу медленных изменении». (Впрочем, Линней в рукописном экземпляре (1751) аккуратно зачеркнул свое положение —«природа не делает скачков», выражая, таким образом, изменение своих убеждений на этот счет.)
Дарвин защищал узкое понимание процесса развития. Он видел только количественные, эволюционные элементы развития и не видел качественных, революционных. Так, Дарвин сомневался в том, что естественноисторическая классификация живых организмов по «идам соответствует реальному различию основных особенностей отвлеченно представляемых особей. Он признавал изменчивость видов, однако ставил под сомнение и отрицал качественные изменения при видообразовании.
Границы между видами Дарвин считал фиктивными и утверждал, что в природе нет естественных перерывов, нет подлинных ступеней развития, нет границ между формами, развивающимися в новые виды. Наблюдаемые резкие переходы между видами объяснялись во времена Дарвина и после его смерти в духе Мальтуса, согласно которому развитие форм, ранее считавшееся непрерывным, является прерывным в силу уничтожения плохо приспособленных видов в борьбе за существование.
Подобным образом, например, высказывался еще совсем недавно американский систематик и исследователь галловых ос Л. К. Кинсей, который позднее стал известен как исследователь пола. Он говорит о том «туманном нечто, которое каждый называет «видом»  Теперь мы ушли так далеко, что ставим под сомнение реальность какого-либо группирования местных популяции в виды или другую подобную категорию». Совершенно противоположным является другое представление, которое в настоящее время находит все большее признание: «Многие систематики, а также исследователи теперь поняли, что биологические виды представляют собой факты природы и имеют эволюционное значение, поскольку виды понимаются как естественные группы, внутри которых (если для этого представляется возможность) нормальным образом происходит размножение».
Осторожнее, но в том же смысле формулирует свою мысль Майнке: «Определение вида как реального или по крайней мере потенциального размножающегося сообщества является  не совсем удовлетворительным, но оно, во всяком случае, означает подлинное биологическое единство». Старое понятие о виде как о спаривающемся и собирающемся в стаи, стада и т. д. сообществе тем самым ни в коей мере не расширяется. Взаимоотношения между индивидуумами вида специфичны, то есть присущи данному виду. Это справедливо как для отношений между организмами, которые размножаются неполовым путем (например, сине-зеленые водоросли) и у которых вид состоит из более или менее изолированных скоплений индивидов (клонов), так и для отношений между связанными друг с другом половым размножением особями данного вида, которые существуют в определенных условиях среды (популяции).